Встречи с галками.

Ранний вечер, еще светло. Мы с Григорием идем от его дома до магазина, расположенного в нескольких кварталах отсюда. Ему нужна сметана для пельменей. Мне нужна минеральная вода, чтобы не пить воду из-под крана.

Небо туманное и полупрозрачное. Четверть луны пробивается в поле зрения. Иногда мы идем по проезжей части, иногда по тротуару, в зависимости от того, что в данный момент обеспечивает хоть какое-то подобие комфорта для пешеходов.

Тротуары здесь в марте бывают то затопленными, когда теплеет, то замерзшими, превращаясь в ледяные катки, когда температура падает. Всегда неровные, они часто завалены необъяснимыми кучами земли, грудами камней или стопками необработанной древесины. Эти тротуары также имеют тенденцию тянуться на полквартала, а затем исчезать. Когда это происходит, люди идут по проезжей части, уворачиваясь от заполненных слякотью выбоин или глубоких колей от колес, которые прорезают пятнадцатисантиметровый лед до самого асфальта. Пробираясь вперед мы мимо детей, играющих во дворе многоквартирного дома, мы с Григорием вспоминаем молодую женщину, упавшую на льду в тот же день. Боровичские дети могут играть с чем угодно. Или без ничего. Старый мяч - их особая ценность. Они играют в классики или рисуют на улице. Зимой они катаются по замерзшим выбоинам. Они бросают разбитые колпаки от колес как фрисби. Они лазают по деревьям. Они гоняются друг за другом, разваливаются на капотах старых машин, стоят кругами, сидят на перилах и разговаривают. Они играют в пыли, грязи или снегу, полагаясь лишь на свою фантазию. Шумные и энергичные, они выглядят не менее счастливыми, а может быть, даже более счастливыми, чем американские дети их возраста. Возможно, они чувствуют, что время для игр в этой жизни будет коротким. Они ловят момент. Окружающие их взрослые воспринимают это спокойно.Наш магазин появляется в конце улицы. Когда мы приближаемся, в поле нашего зрения появляется стая галок, движущихся слева направо как одно целое, слегка приподнимаясь, чтобы пролететь над деревьями, растущими вдоль Ленинградской улицы.

По размеру они находятся между дроздами и воронами, черные галки на сером русском небе, громко каркающая банда разбойников Боровичей, выслеживающих добычу в городе.

Проносясь над потоками машин, исчезая над многоквартирными домами на берегу реки Мста, кончики их крыльев почти соприкасаются, всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Кажется, что они одновременно машут крыльями в унисон и в определенном порядке. Они дразнят и вводят в заблуждение, заставляя взгляд фокусироваться не только на их формах, но и на пространстве между ними.

Это как на рисунках Эшера, летящие птицы, близко друг к другу, сливающиеся как косяк рыб. Мы стоим в очереди, покупаем еду и идем домой, когда луна садится и серый свет начинает темнеть.

У Григория мы едим сосиски, пельмени и варенье из черной смородины на булочках. Пиво - «Балтика» №4.

И, конечно же, мы обсуждаем русские дороги.

Моя подруга Света Горбачева любит говорить мне: «В России есть только две плохие вещи: дороги и русские мужчины». В продолжение она утверждает, что единственные хорошие вещи в России - это автомат Калашникова и русские женщины.

Григорий говорит, что технологии дорожного строительства в России не изменились с прошлого века. «У нас были мощеные дороги до 1960-х годов, - говорит он - потом их заасфальтировали. Нам нужны современные технологии, чтобы построить хорошую дорогу, которую не нужно ремонтировать каждый год. Но каждый год мы просто заделываем ямы».

Мы разговариваем и выпиваем. К тому времени, как я добираюсь домой, уже поздно.

В половине первого ночи я раздвигаю кружевные занавески в гостиной и смотрю в окно. Меня привлекли крики галок. Даже сейчас они летают, но я не могу их увидеть, потому что небо черное, три уличных фонаря перед моим домом не работают, а пятиэтажный многоквартирный дом через дорогу стоит темный, за исключением мягкого света в трех или четырех окнах. Я вижу почти полную темноту в городе с населением 60 000 человек, нарушаемую лишь несколькими приглушенными огнями и одним ярко-белым неоновым экраном телевизора

Скопления людей в черных куртках.

Умные люди не ходят по улицам здесь ночью. Страх в Боровичах - это встреча с молодыми людьми, которых законопослушное население города называет «хулиганами». Часто это подростки, у которых нет родителей, безработные или страдающие алкоголизмом. Они одеты в черное с головы до ног, передвигаются группами, пишут матерные слова на стенах лестничных клеток многоквартирных домов и иногда ходят по темным улицам в компании больших черных собак в намордниках.

Они хотели бы, чтобы вы отдали им свой кошелек.

Чтобы избежать их, вы ездите ночью на машинах друзей или пользуетесь такси, которых сейчас в этом городе десятки. Такси в любой точке города стоит около 1 доллара.

До Перестройки люди свободно ходили по улицам Боровичей ночью. Также до Перестройки у людей была работа, наркотики не были распространены, и уличные фонари горели до тех пор, пока большинство людей могли добраться домой.

Моя подруга Елена Сопрунова говорит: «В городе начали рано выключать уличные фонари. Люди еще больше боятся ходить пешком». Лучше вызвать такси, подождать пять минут, и оно подъедет к вашей двери.
Но как быть с непредвиденными встречами средь бела дня или встречами в компании друзей, когда вы думаете, что находитесь в безопасности?

За 13 лет посещения России у меня таких было всего две.

Первая произошла около 10 вечера у киоска на Ленинградской улице, недалеко от центра города. Мы с другом Григорием ехали ко мне в квартиру на его машине. Он остановился за сигаретами, припарковался, подошел к ряду тускло освещенных киосков, остановился у одного и поговорил с человеком, выглядывающим из-за небольшой дыры окошка киоска. Пока он делал покупку, я вышел из машины, подошел к нему и сфотографировал его - типичная уличная сцена. Вспышка на мгновение осветила в основном темную и пустынную улицу, слабо освещенную светом киосков и тусклыми, мерцающими уличными фонарями.

Немедленно вернувшись к машине, я наблюдал, как Григорий расплатился за сигареты, повернулся и направился ко мне.

Он не успел сделать ни шагу, как к нему подошел молодой человек в темной одежде. До этого момента я никого не видел на тротуаре возле киосков. Теперь этот человек подошел к Григорию, остановил его и заговорил с ним.
Я увидел, как Григорий полез в бумажник и дал мужчине несколько купюр. Затем он подошел к машине и сел в нее.

«Что это было?» - спросил я.
«Ничего», - ответил тот.

Я не задавал больше вопросов, но чувствовал себя дураком. Мое фотографирование, несомненно, определили меня как иностранца, а также запечатлело моего друга как человека, который готов дать несколько долларов, чтобы избежать неприятностей на улице.

Во время второй встречи я шел один. Я мог подвергнуть опасности только себя.

Это был прекрасный субботний полдень в середине марта. При температуре около 10 градусов люди стояли и разговаривали на улице - совсем не так, как в рабочие дни, когда все идут целеустремленно, коротко кивая знакомым, проходящим мимо, но не останавливаясь ни на минуту.

Мой способ передвижения, когда я иду по улице один, - двигаться в потоке, поддерживая деловой темп, позволяющий мне слиться с толпой. Когда ты плохо говоришь по-русски, тебе не хочется привлекать внимание незнакомцев. Поэтому, когда я иду, я стараюсь выглядеть как русский. Во-первых, я не улыбаюсь. Во-вторых, я ношу черные джинсы, черную вязаную шапку и черную куртку. Мои походные ботинки - темно-коричневые, почти черные после обработки репеллентом - обеспечивают идеальную защиту от поздней зимней грязи на улице.

В этом наряде, типичного обывателя, я проходил мимо большого скопления киосков, магазинов и уличных торговых палаток на оживленной улице Боровичи. Немного погруженный в свои мысли, я отключил бдительность. Я лишь небрежно разглядывал приближающихся людей, деревья и небо. Я прислушивался к пронзительному пению птицы, которую не видел, но чей повторяющийся свист звучал как самая высокая нота на флейте-пикколо.
Если бы моя бдительность работала, я бы заметил четырех мужчин, стоящих вместе в 50 ярдах впереди на тротуаре. К тому времени, как я их увидел, я уже был рядом с ними. Все были одеты в черное, все выглядели молодыми, все были плотного телосложения, курили сигареты.

Один из них оторвался от остальных.
Группа людей была совсем рядом, когда я проходил мимо. Я продолжал идти довольно быстрым шагом. Я чувствовал его приближение сзади в течение нескольких секунд, прежде чем он схватил меня за руку.

Полицейских нигде не было видно. Я никогда не вижу их гуляющими по улицам здесь, только прячущиеся в местах контроля скорости или стоящими на перекрестках с автоматами под мышкой, осматривающими все проезжающие машины.

Первым словом, которое он произнес, было «сколько?». Я не смог разобрать остальную часть предложения.

Говоря это, он дернул меня за руку, чтобы я остановился.
Возможно, он спрашивает меня о времени.

Продолжая идти, я протянул руку, показав часы за 7 долларов, которые я купил для этой поездки.

Часы показывали десять минут третьего, но его это не заинтересовало.

Он повторил свою фразу, следуя за мной, держа меня за руку. Мы шли синхронно более десяти шагов, а его вопрос становился все настойчивее.
Наконец, все еще продолжая движение, я решительно сказал: «Я не говорю по-русски!».

Его лицо поникло. Его шаг замедлился. Он вел себя как пьяный, но я не чувствовал запаха алкоголя. Я продолжал идти. Его рука отпустила мою.

«Ах-хах!» - громко воскликнул он, остановившись, пока я отходил.
Что это: Ах-хах?

Какое откровение он пережил? Понял ли он, кто я? Осознал ли он, что не получит желаемого? Дошло ли до него, что мои друзья из полиции Боровичей и мэрии могут не одобрить его вымогательство денег у иностранного гостя города?
Я никогда не узнаю. Я продолжал идти.

Возможно, это повторится когда-нибудь. Возможно, я ослаблю бдительность на улице и буду смотреть в небо в поисках птиц. А пока мой внутренний радар постоянно сканирует дорогу, когда я иду, выискивая скопления мужчин в черных куртках.

Модный обзор: Как выглядеть хорошо в весенней грязи.

Мартовские улицы моего города - это сплошной черный цвет.
Мужчины засовывают руки в карманы черных кожаных курток. Снимая пальто, молодые русские женщины не могут скрыть своей любви к черным брюкам, мини-юбкам и чулкам в сеточку. Пожилые русские женщины никогда не снимают пальто, которые тоже черные. Они также используют черные шарфы, чтобы укутаться зимой. В России черный цвет сглаживает разницу между поколениями, от стройных и наивных до сломленных и ожесточенных тяготами жизни, полной трудностей.

Независимо от возраста, русские также носят черное: огромные меховые шапки и вязаные шапки - норма. На ногах черный цвет преобладает: сапоги на высоком каблуке, массивные туфли, черные галоши.

Почему черный так популярен? Отражает ли он общественное мнение о том, что времена были тяжелыми, а будущее выглядит мрачным? Или, может быть, черный просто гораздо лучше скрывает грязь, чем белый?

Белый цвет редко встречается на этих улицах поздней зимы, да и вообще в любое другое время года.

Когда он появляется, он ослепительно привлекателен, поразительно диссонирует, являясь революцией на фоне унылого окружения.

Напротив, дети прыгают вокруг, раскрашенные, словно рождественские огни. На них розовые шапочки с кисточками и лавандовые куртки. Цвета здесь меняются с возрастом.

Это несоответствие привлекает внимание: угрюмо одетые взрослые, держащиеся за руки с малышами в ярких шапочках, пальто и варежках. Закутанные от непогоды, с открытыми только лицами, эти дети кажутся круглыми и безликими, демонстрируя лишь нежные щечки, розовые от холода.

Что касается стиля одежды Боровичей, то в этом городе царит полная анархия. Всё дозволено - всё, что можно себе позволить и что согревает. Высокая мода? Нет. Иногда на улице можно встретить женщину в дорогом меховом пальто и шапке. На ногах у неё высокие сапоги на каблуках, пронзающие грязь. Вероятно, она делает покупки в Москве или Санкт-Петербурге. Она - исключение. Ее попутчики точнее отражают нынешнее модное состояние Боровичей: попытка хорошо выглядеть и согреться при очень ограниченном бюджете.

Молодые женщины предпочитают джинсы, которые сидят как никогда плотно. Ноги и ягодицы, которые так обтягивают, почти всегда выглядят подтянутыми. Это потому, что молодые тела в России сильные и не страдают избыточным весом. Люди здесь слишком много ходят пешком, чтобы быть толстыми. Они слишком много работают в саду, таскают слишком много продуктов по длинным лестницам.

Помимо джинсов, молодые люди обоих полов, похоже, без ума от спортивной одежды. В основном они покупают недорогие полиэстеровые подделки спортивной одежды, которые на Западе могут стоить сотни долларов.
Сравните молодого человека в ветровке, похожей на Nike, с бедняком неопределенного возраста, стоящим и греющимся в продуктовом магазине, без лишнего гроша в кармане, чтобы что-либо купить. На бедняке изношенная, выцветшая куртка из стеганой ткани, нитки которой потрепаны, а ткань отполирована до оловянного блеска.

Сравните его внешний вид с русской бабушкой, или бабушкой, которую я вижу стоящей на оживленном углу улицы. Голова повязана платком, тело обернуто в невзрачное пальто, ноги обмотаны толстыми носками до колен, надеты черные резиновые сапоги. Она стоит на улице и продает горстями семечки подсолнуха, которые люди покупают, чтобы перекусить во время прогулки.

Бабушкин платок - лишь один из видов русских головных уборов. Женские шапки зимой выбираются не по моде, а по климату. Женщины гуляют по улице. Холодно. Ветер развевает волосы. Шапка важна.

Многие шапки меховые; другие - из темного фетра, поля которых загнуты под модными углами. Для мужчин старше 40 лет традиционная черная меховая шапка остается в моде. Молодые мужчины носят черные вязаные шапки или короткополые кожаные шляпы, похожие на те, что носили греческие рыбаки. И обувь. Если бы вы увидели улицы и дороги здесь в марте, вы бы поняли, что чем прочнее, тем лучше. Забудьте о сандалиях, сабо или любой другой обуви, которая открывает часть стопы ниже лодыжки.

Даже летом, когда грязь и вода не имеют значения, обладатели этой обуви могут столкнуться с опасностями, возникающими, когда ноги спотыкаются о выбоины, щебень или перепрыгивают через кучи грязи, сметенной на обочину.

Учитывая грязь, с которой они сталкиваются на улицах Боровичей, большинство людей выглядят чистыми и хорошо одетыми. Они не одеты элегантно, но элегантность здесь была бы неуместна.

«Мотор» и «Дятел»

Утро понедельника выдалось серым, температура с трудом поднималась выше 5 градусов. 39-летний Сергей Афанасьев везет меня по российской сельской местности на своей 15-летней машине. Сергей - конструктор и изготовитель машин. Когда-то он был инструктором по полетам, но это было до того, как перестройка лишила его работы и вынудила искать что-то другое. Размышляя о выживании, он решил объединиться со своим давним другом Виктором Ивановым, который тоже искал способ выжить после того, как его работа техником-электронщиком практически исчезла в одночасье после решения России принять свободный рынок. Виктор - мастер по изготовлению вещей из древесины. «Он настоящий дятел», - говорит Сергей.

Объединив усилия, они разработали план, согласно которому Сергей должен был спроектировать и построить станок, способный распиливать еловые бревна для строительства домов из предварительно обработанной древесины. После распиловки бревен Виктор должен был использовать свои навыки плотника для строительства домов для людей с достатком.

Спустя пять лет после начала этого невероятного предприятия - скованные удручающим отсутствием капитала, которое вынуждало Сергея добывать материалы, создавать детали для своей машины из ничего и работать допоздна в тесной мастерской, примыкающей к его скромному дому в Боровичах, - два друга сделали скромные шаги к своей мечте.

Они все еще едва сводят концы с концами, но делают то, что хотят: распиливают бревна и строят дома - немного, но достаточно, чтобы выжить.

Сегодня утром Сергей везет меня к строящемуся дому примерно в 40 минутах езды от Боровичей.

Дорога проходит через сельскохозяйственные угодья, прорезает густой лес, а затем снова выходит на открытое пространство.

Глубокий снег покрывает землю под елями и соснами. И все же у дороги уже пробились вербы. А на полях, мимо которых мы проезжаем, снег сморщился до отдельных участков, обнажив бурую, пропитанную влагой зимы почву.

Сергей смотрит на дорогу. «Это не те дороги, по которым водитель едет, дремля, - говорит он мне - всегда нужно быть начеку».

В большинстве случаев приходится лавировать, чтобы объезжать зияющие ямы на асфальте.

На прямом участке дороги нас на высокой скорости обгоняет ярко-красный седан «Мицубиши».

«У нас есть поговорка, - говорит Сергей, плетясь на своей старой машине в пыли быстро исчезающего автомобиля - быстро едешь, медленно понесут».

Медленно продвигаясь вперед, он рассказывает мне анекдот о космонавтах. Экипаж отправляют в штаб-квартиру Коммунистической партии. «Вы полетите к Солнцу». - Говорят им. «Но там слишком жарко», - возражает один космонавт.
«Вы думаете, мы глупые? - отвечает начальник. – Мы пошлем вас ночью».

Русские любят подшучивать над всем, что связано с правительством, включая свою трещащую по швам космическую программу.

Мы проезжаем деревню, где живет мать Сергея. В ней десять скромных деревянных домов, три из которых остаются заселенными зимой. Перед несколькими домами сложены огромные кучи колотых березовых дров - дрова на следующую зиму, которые высохнут летом.

Его мать живет в деревне круглый год, рассказывает мне Сергей. Здесь ей комфортнее, чем в Боровичах. Ей нравится близлежащий лес. Она может собирать ягоды.

Новый бревенчатый дом Сергея и Виктора строится в районе лесопильного завода, расположенного чуть дальше деревни. Лесопильный завод, как и многие другие новые предприятия сегодня, стоит на месте бывшего предприятия, лежащего в руинах. Войдя на территорию лесопильного завода, мы проезжаем мимо остатков большого кирпичного здания, возможно, части бывшего колхоза. Его разрушающиеся стены едва держатся. Повсюду лежат груды кирпичей, досок и щебня. В другом большом здании - части действующего лесопильного производства - рабочие распиливают еловые бревна ленточными пилами, изготавливая простые и половые доски и бруски 2x6см. Главные двери здания распахнуты настежь. Эти двери сделанные из тяжелой стали, сильно помяты и деформированы. Пол внутри - земля, покрытая льдом и опилками. Там нет отопления, кроме тепла создаваемого рабочими. Приглушенный свет освещает рабочих в куртках и перчатках. Они будут работать в таких условиях всю зиму, если только температура не опустится ниже –4°F (-20°C). Это может повредить ленточные пилы. Тогда они остановятся.

Это деревообрабатывающее предприятие занимается вырубкой деревьев, доставкой их на завод, переработкой и отправкой грузовиками в Москву.

Договорившись с компанией об использовании бревен для строительства своих домов, Сергей и Виктор также договорились использовать заброшенное здание на территории завода для размещения своего лесопильного станка. Кроме того, президент компании нанял их для строительства бревенчатого дома на территории завода.

Его внешний вид почти завершен, двухэтажный дом расположен всего в 50 метрах от грязи, шума и пыли главного здания лесопильного завода. Это стандартная процедура в современной России, где трудно построить что-то хорошее, не видя чего-то запущенного.

Бревна для дома имеют толщину 10 дюймов. Красивые светлые, они были нарезаны так, чтобы идеально подходить друг к другу. Виктор оценивает стоимость дома в 30 000 долларов.

А кто его купит? Человек в красном «Мицубиши».

По дороге домой в тот же день Сергей оценивает свое финансовое положение.

Он спрашивает: «Как по-английски называется то, что остается после того, как вы расплатились со всеми партнерами?»

«Прибыль», - отвечаю я.

«Да, да, - говорит он. - У нас очень маленькая прибыль».

Он добавляет: «Несправедливо, что у нас есть станок для распиловки бревен, но мы не можем позволить себе жить в собственном доме. Но такова жизнь сейчас. Дома очень дорогие».

О своем любимом фрезерном станке он говорит: «Я потратил на него немного денег, но потратил много времени».

Время, сила, целеустремленность - они до сих пор текут в его жилах, добавляет Сергей. Когда-нибудь, он надеется, несколько рублей поступят ему в карман.

Прошу прощения за прямолинейность.

«Водку и коньяк не улучшить», - говорит мне Григорий Кашеваров. Так зачем пытаться?

Я навещаю его на кухне его дома на улице Кокорина, всего в пяти минутах ходьбы от моей квартиры.

Время 8 вечера. Кашеваров только что искал бутылку водки и обнаружил, что шкаф пуст.

Это создает дилемму. Он хотел бы посидеть, поговорить и немного выпить, но водки нет.

Он может решить ситуацию двумя способами: тепло одеться, выйти на улицу, пройти пару кварталов и купить водку; или выпить джин из бутылки, которую я привез ему из Штатов.Мужчина в замешательстве. Как и большинство его соотечественников, он скорее пойдет голым через озеро Пирос в январе, чем будет вынужден пить бурбон или скотч. Единственное, что я видел, как русские любят поступать с ними, - это бросать их в костер и наблюдать, как они вспыхивают. Джин почти так же плох, но, по крайней мере, он прозрачный.
Сегодня вечером холодный ветер, дующий с улицы Кокорина, смягчает неприятные ощущения. На кухне Григория тепло. Ноги погружены в тапочки.

«Я выпью вашу сосновую жидкость», - соглашается он, нахмурив брови, выражая ту же болезненную покорность, что и в кабинете врача.
Он выпьет ее, но перед этим еще раз подчеркнет, почему при менее строгих условиях он бы точно выбрал водку.

Его речь свободно льется по-английски. Григорий, 48 лет, и его жена Наташа, приехали в Замбию в 1979 году, чтобы преподавать в ЮНЕСКО. Они пробыли там почти три года, он преподавал физику, она - математику, оба на английском.

Он продолжает использовать английский язык в своей работе в отделе внешних связей завода «Мстатор» в Боровичах. Завод производит электромагнитные компоненты. Когда звонят клиенты из Южной Кореи, Китая или Италии, Кашеваров отвечает на их вопросы по-английски.

Он многое повидал, напоминает он мне. Он пил коктейли под названием «пылающие Б-52» в барах отелей Сеула и несколько раз бывал в Штатах.
Он видел, как пьют в мире, и рад быть русским.

«Картошка - это картошка, - говорит он. - Капуста - это капуста. Водка - это водка. В России мы ничего не смешиваем, включая напитки».
Он пьет джин в чистом виде, сообщает он мне. Сделав глоток, он берет ломтик лимона с маленькой тарелки, посыпает его солью и съедает вместе с кожурой.
«Джин хорош для питья, - говорит он, - но не для того, чтобы сидеть и разговаривать. Он не согревает душу так, как водка».

Придется довольствоваться им сегодня вечером.

Мы сидим и пьем, закусывая с тарелки семечками подсолнуха, слушаем музыку по радио, я задаю вопросы о жизни, как ее видит мой русский друг.
Мы обсуждаем Боровичи.

«Все русские считают, что лучшее место в мире - это место, где ты родился», - говорит мне Григорий. «Как только русские приезжают куда-нибудь еще, их начинает мучить тоска по дому. Место рождения дает им силы».
Он вспоминает день, когда вернулся в Россию после преподавания в Африке.
«Я увидел облака и обрадовался», - говорит он. «В Замбии земля так высохла, что потрескалась. Дождя не было семь месяцев. Гусеницы объедали листья деревьев. Они переползали дорогу по реке шириной в четыре фута. В полдень можно было пройти мимо дерева, и на нем еще была листва. Через два часа можно было подумать, что наступила зима. Личинки длиной в три дюйма съедали все до последнего листа».

Григорий ел папайю и ананасы в Африке, но ему они совсем не нравились. Это была не та еда, которая была у него на родине.

Из соседней гостиной приближаются шаги. Наташа подходит к нам, чтобы подогреть чай.

«Я устала!» - восклицает она.

Она преподает по вечерам и только что вернулась домой. У Кашеваровых двое детей учатся в колледже, а дочь только что вышла замуж. Супруги работают, чтобы выжить.

«Она устала от всего», - говорит Григорий. «Она жаждет весны, чтобы поработать в саду. Тогда ее разум прояснится».

Средняя зарплата учителя в Боровичах составляет 40 долларов в месяц. Если учителя проработают 25 лет в одной и той же школе, они получают право на пенсию. Максимальная пенсия, на которую они могут рассчитывать, составляет 50 долларов в месяц.

Григорий сетует на экономическую ситуацию.

“В течение 70 лет, - говорит он, - наше правительство несло ответственность за все. Через день после перестройки наше ‘новое’ правительство сообщило нам, что все изменилось. Теперь они были всего лишь инструментом, посредником. Из-за полной зависимости от государства люди практически оказались выброшенными на улицу”.

В один день 1992 года российские ветераны войны, получавшие пенсию, потеряли свои сбережения. То, что стоило 500 долларов, в одночасье обесценилось из-за девальвации российской валюты.

«Финансовые институты украли эти деньги», - говорит Григорий. «Это был не просто вопрос «инфляции»».

Из всех экономик бывших советских республик российская особенно сильно пострадала от жестоко быстрого перехода к рыночным методам.
«До распада СССР, - говорит Григорий, - Россия сосредоточилась на военном производстве. В то время как бывшие республики Балкан и Азии производили и поставляли нам технику, продовольствие и одежду, мы производили оружие, танки и ракеты».

«Сейчас, когда военное производство резко сократилось, бывшим республикам было легче адаптироваться к рыночной экономике. Они уже производили товары повседневного спроса. У них не закрывались заводы по производству систем наведения ракет, и люди не теряли работу».

Григорий помнит, как в детстве, в 1953 и 1954 годах, видел на улицах Боровичей ветеранов войны без рук и ног, просящих милостыню. Он больше не видел ни одного нищего до 1993 года, до тех пор, пока «Черный понедельник» не уничтожил сбережения многих.

«И на каждого нищего, которого вы видите, - говорит он, - приходится гораздо больше тех, кого вы не видите, находящихся в столь же плачевном состоянии, но слишком стыдящихся просить милостыню. Они сидят дома и пытаются выжить, ничего не имея. Или же они вынуждены воровать все что угодно, от ручки холодильника на металлолом до яблок или картофеля из вашего огорода».

Пока Григорий говорит, я вспоминаю разговор, который у меня состоялся десять лет назад с его начальником, Николаем Ершовым, управляющим заводом «Мстатор».

«Когда я смотрю на сегодняшнюю Россию, - сказал мне в тот день Ершов, - и вижу всех наших бедняков, я не могу сказать, что у нас великая страна. Страна велика только тогда, когда она процветает; когда семьи счастливы и имеют достаточно денег. Страну с множеством танков и множеством бедняков нельзя считать великой».

Рассказывая об этом Григорию, он говорит, что, к сожалению, сегодняшняя российская беднота, похоже, смирилась со своей судьбой.
«Рабство здесь закончилось в 1861 году, - говорит он - это не так уж и давно. Люди до сих пор принимают свою участь без борьбы. С 1992 года здесь не было забастовок. Мы импортируем иностранные автомобили. Мы не пытаемся заставить заводы строить здесь предприятия и требовать, чтобы они нанимали русских для производства своих автомобилей».

Он продолжает: «В Южной Корее Пак пришел к власти и избавился от преступников, которые пытались удержать власть. В Китае экономическая ситуация улучшилась, а люди все еще пытаются сохранить свою культуру. Но не здесь».

На родине, рассказывает он мне, российские производители, поставляющие сталь и кобальт на его завод, сохраняют монополии со времен СССР. Они берут с его завода в три раза больше, чем китайцы платят им за сырье.

«Они говорят нам: берите или уходите», - говорит Григорий. «Никто вас не заставляет покупать».

Он колеблется, сдерживается, а затем извиняется за прямолинейность.
«Все, что я сказал, к сожалению, правда», - заключает он. «Когда я смотрю на наши проблемы, часть меня хочет просто уехать. Другая часть хочет остаться здесь и помочь в поиске решений».

Затем он добавляет: «Я постоянно напоминаю себе, что времена тяжелые, но радости ожидания лучшего все еще сладки».

«Вы философ», - говорю я ему.
«В наше время, - отвечает он, - каждый - философ».

Григорий заключает: «У нас, русских, есть чувство юмора. Мы можем смеяться над собой и своими проблемами. Иногда это лучше, чем плакать».
Он предлагает проводить меня до моей квартиры.

К десяти вечера по улице все еще спешат несколько темных силуэтов. Мы с Григорием идем медленно, стараясь не поскользнуться на сплошном льду, покрывающем каждый тротуар.

Подняв взгляд на мигающие над нами огни квартир, я спрашиваю о ценах. Сколько бы стоила квартира, если бы я захотел ее купить - с видом на реку?
«Сейчас ее можно купить за 30 000 долларов», - отвечает Григорий.

«И что будет с теми, кто мне это продаст?» - спрашиваю я.
«Они умрут, - отвечает он. - В России жизнь - не сказка. Она коротка. Люди не ходят к врачам».

Упасть с поезда, чтобы вернуться домой.

Этот высокий, уверенный в себе бывший солдат только что вернулся с работы в школе, и ему есть что рассказать.

В свои 78 лет Нил Кашеваров по-прежнему четыре дня в неделю преподает физику в педагогическом колледже в Боровичах.

Несмотря на долгие часы, проведенные в классе, он выглядит свежим, когда мы разговариваем в его комнате на втором этаже дома, который он делит со своим сыном Григорием и семьей.

«Он вырос в хорошей семье», - говорит Григорий о своем отце. «Каждое утро он ел кашу и ходил в школу и обратно пешком три мили. Его жизнь была жизнью постоянной активности. Так и остается до сих пор. Видно, что это ему очень подходит».

Сидя в своей гостиной, под портретами своей покойной жены, отца и старшего брата в рамках, Нил соглашается вспомнить почти полвека назад, ужасные времена, которые он помнит так, будто они были сейчас.
«Война как вчера», - говорит он. «Имена, семьи, солдаты, хирурги - я помню все».

Нилу, только что окончившему педагогическое училище Боровичей, было 18 лет, когда в 1941 году началась война.

Из пяти братьев в семье он был самым младшим из четырех, кто отправился на фронт к 1942 году.

Его первым местом службы стал Ленинград, где немецкие солдаты уже окружили город. К тому времени, когда их трехлетняя блокада будет снята, миллион жителей Ленинграда погибнет, большинство - от голода.
Будучи военным разведчиком, Кашеваров проникал в немецкие ряды с небольшим отрядом. Обнаружив вражескую артиллерию или фашистское подразделение, его отряд имитировал начало атаки. Когда немцы открывали ответный огонь, русская артиллерия могла определить их позиции и обстрелять их.

Кашеваров проникал в ряды противника с дополнительным приказом: «Приведите немецких солдат - по возможности, офицеров, - чтобы мы могли получить от них информацию».

Он много раз ходил через линию фронта туда-обратно, но в феврале 1942 года удача отвернулась от него.

Его полк был развернут недалеко от эстонского города Нарва, где в течение нескольких месяцев шли ожесточенные бои.

«При взрыве снаряда немецкого танка «Тигр», - вспоминает Кашеваров - я и младший лейтенант попали под осколки. Лейтенант погиб».

Раненый Кашеваров почти четыре месяца провел в Ленинградском военном госпитале. Один осколок до сих пор находится в легком возле сердца.

Прежде чем полностью выздороветь, Кашеваров попросил вернуться в свой полк.
«Я мог бы остаться в госпитале, - рассказывает он, - но я попросил врача отпустить меня к друзьям». Обычно раненые солдаты не возвращались на фронт, но Кашеваров сел на поезд и поехал обратно в Нарву. Найти передислоцированный полк не составило труда. «В конце концов, я был разведчиком», - напоминает он.

Кашеваров вернулся в Нарву, контролируемую немцами. Но они начали отступать. Русские войска были полны решимости перекрыть дорогу в Нарву и из нее, заблокировав им путь к отступлению.

В теплый летний день, спустя более двух лет после первого ранения, Кашеваров снова получил осколочное ранение.

«Это было 29 июля 1944 года, - вспоминает он. - Немцы отступали и прятались на ржаных полях. Наша задача была найти их. Пока мы пытались это сделать, немецкие военные корабли в заливе вели по нам огонь. Снаряд одного из них взорвался рядом со мной, разорвав мне ногу от колена до бедра».

Он снова оказался в ленинградском госпитале. После нескольких недель лечения врачи сказали ему, что его переведут в госпиталь на Урале. Он поедет туда через Москву специальным поездом из Ленинграда. По пути в Москву этот поезд проедет в 24 километрах от Боровичей. Понимая это, Кашеваров разработал опасный план. Он описывает его без колебаний.

«Когда поезд достиг Лыкошино (ближайшей к Боровичам точки), я попросил других раненых солдат помочь мне, сбросить меня из поезда», - говорит он.

Это было начало августа. Кашеваров знал, что его мать будет в Боровичах. Он знал, что там много больниц. Но у него не было разрешения. У него не было документов. Он не мог ходить.

Упав с поезда, Кашеваров скатился с насыпи, сильно истекая кровью. Увидев идущую по рельсам женщину, он начал снимать штаны, попросив её помочь ему затянуть повязку на ране.

Она убежала - вспоминает он.

Следом прошли две крестьянки и маленький мальчик. После того как они помогли ему затянуть повязку, он спросил дорогу к вокзалу.

Ему сказали, что он в ста метрах, за мостом. Мальчик принес ему палку. Он опирался на палку как на костыль, положил руку на плечо одной из женщин и, хромая, побрел к вокзалу.

У него было 10 рублей. Зная, что солдаты ездят бесплатно, он отдал их мальчику. Одна крестьянка дала ему ежевику.

Утром солдаты-инвалиды помогли ему сесть на поезд до Боровичей. В Боровичах ему помог добраться домой другой солдат.

Ему потребовалось 90 минут, чтобы пройти расстояние, которое он преодолевал за 15 минут до ранения.

Он думал о своей матери, пока еле шел по улице. Двое ее сыновей уже погибли на войне. Она также получила известие о гибели третьего сына, но эта информация оказалась ложной. Он был тяжело ранен и пролежал без сознания две недели, но не умер.

Она была дома, когда он пришел. Нил открыл ворота. Она увидела его и упала на колени. Подруга подняла её. Затем она пригласила солдата, который помог Нилу дойти домой от поезда, остаться и поесть.

Через несколько дней Кашеваров отправился в госпиталь в Боровичах, где пробыл ещё четыре месяца.

Выздоровев в ноябре 1944 года, он в третий раз вернулся на войну.
«Моей матери пришлось отправить младшего сына обратно на фронт, - говорит он. - Мне было тяжело это видеть».

Его перевели в другой полк, и он закончил войну на литовско-латышской границе. Там, в окружении русских войск, сдались 300 000 немецких солдат.
«Мы не винили этих солдат, - говорит мне Нил. - Они не хотели сюда приезжать». Вскоре после капитуляции немецкий офицер сказал ему: «Ты, я и другие солдаты - мы не виновны. В этой войне виновны только два человека: Гитлер и Сталин».

После войны Кашеваров пытался приспособиться к мирному времени, преподавая математику и физику в педагогическом училище в Боровичах.
«Это было нелегко, - вспоминает он. - Мне было 22 года. Я воевал с 18. Теперь я преподавал ученикам 15 и 16 лет».

За службу на войне он получил одну из высших наград, которые мог получить русский солдат: орден Красной Звезды за храбрость при прорыве немецких линий обороны. В мае 1945 года его мать, потерявшая двух сыновей на войне и получившая ещё два серьёзных ранения, отправила письмо в московское руководство Коммунистической партии. Оно касалось её мужа Алексея, которого в 1937 году забрали из дома и отправили в тюрьму в Ленинграде по ложному обвинению в антиправительственной деятельности.

Он умер там в 1940 году.

В своем письме она написала: «Как российское правительство может позволять четырем братьям с такой храбростью защищать свою родину и при этом называть их отца предателем?»

Вскоре после этого к Боровичам приехал партийный чиновник из Новгорода, чтобы проверить изложенные ею факты.

Вскоре после этого она получила письмо из штаб-квартиры партии в Москве: «Ваш муж невиновен. Его почетное имя восстановлено. Его больше не будут называть врагом народа».

Старый водитель лёгкого танка.

Его зовут Николай Алексеевич Семенов.

Чтобы поговорить с ним, я оказываюсь в очередном невзрачном многоквартирном доме, поднимаюсь по очередной вонючей, измазанной граффити лестнице и попадаю в ещё одну аккуратную квартиру, такую же чистую, в отличие от грязного коридора.

Помимо большого восточного ковра на стене, из этой квартиры открывается вид на реку, на далёкие дымящиеся трубы и на выцветший зелёный Дом культуры, возвышающийся над городом на противоположном берегу.

Здесь живёт 81-летний Семенов, ветеран Великой Отечественной войны, который охотно рассказывает мне о ней. Он достаёт фотографии, сделанные 10 лет назад на встрече ветеранов Боровичей. На них изображены восемь мужчин, седовласых, с морщинистыми лицами. Некоторые худые, некоторые пузатые - все увешаны медалями. Из этих восьми, спустя 10 лет, в живых остались только он и ещё один человек.

Менее трёх процентов солдат, воевавших в Великой Отечественной войне, живы сегодня. Скоро все, кто помнит ужасы войны своими глазами, уйдут из жизни.

Сначала в своей гостиной, потом на кухне за соленьями, колбасой и водкой, он рассказывает.

Он родом из этого региона, вырос примерно в полутора километрах от городской черты Боровичей.

22 июня 1941 года, в день начала войны, он ехал на поезде в Ленинград (ныне Санкт-Петербург) со своим подразделением новобранцев, 21 года рождения. «Я думал, что война быстро закончится, - говорит он. - Я никогда не думал, что меня ранят».

По прибытии в Ленинград, его быстро перевели в Ригу, Латвия.
«Все происходило так быстро, - вспоминает Семенов, - что я даже не получил форму. Я сел в поезд в гражданской одежде».

По пути в Ригу поезд подвергся бомбардировке. Семенов так и не добрался до места назначения. Несколько недель спустя он вернулся в Ленинград и начал обучение в дивизии легких танков.

Следующие два года он посвятил поддержанию в рабочем состоянии «дороги жизни» - тропы через замерзшее Ладожское озеро, которая служила единственной линией снабжения Ленинграда и выезда из него во время трехлетней немецкой блокады города.

«С ноября по апрель, - рассказывает мне Семенов, - озеро оставалось замерзшим. После этого тяжелая техника начала проваливаться на его льду. Немцы уничтожили почти все наши тяжелые танки, потому что они застревали. Но наши легкие танки могли без проблем передвигаться по озеру».

Однажды в 1942 году, проезжая через пригород Ленинграда, Семенов и его танкисты остановились в импровизированной фотостудии и сфотографировались. Молодой и сильный, он одет в форму танкиста: шерстяную шапку с ушками, шерстяной мундир и рубашку. Год спустя его танк был подбит.

Во время боя в 1943 году снаряд попал в танк, в котором находились он и двое других танкистов. Хотя осколки пробили ему грудь, он выжил. Двое товарищей погибли мгновенно.

Следующие 15 месяцев он провёл в госпиталях. После первых девяти месяцев - сначала в госпитале под Санкт-Петербургом, а затем в Вятке, на Урале, - он узнал, что его выпишут и отправят домой.

«Помню, как я танцевал с медсёстрами, я был так счастлив», - рассказывает он мне.

Затем пришла жгучая колющая боль в спине.
Операция на следующий день выявила осколок, застрявший в позвоночнике и оставшийся незамеченным при вскрытии.

Вернувшись в Боровичи после очередного длительного пребывания в госпитале, Семенов устроился диспетчером на большой кирпичный завод в Боровичах, где он работал и до войны.

Сегодня пенсия от завода позволяет ему и его жене жить хорошо. «Бог благословит кирпичный завод», - говорит он.

Я спрашиваю, ценят ли сегодня русские усилия, которые он и его сослуживцы приложили ради них во время войны. Он отвечает, что ценят, что русский никогда этого не забудет. «Если начнётся ещё одна война, - говорит он, - она будет совсем другой. Война, в которой я участвовал, была ужасной. Следующая будет ещё хуже. Мне не хочется думать о новой войне. Если начнётся война между нашими странами, это будет конец».

Использование свечей для ухода за ранеными.

Во время Великой Отечественной войны Боровичи были известны как «Город-госпиталь». Тысячи тяжелораненых солдат прибывали сюда с фронта.

Ее работа заключалась в том, чтобы они выжили.
Сейчас ей 85 лет, ее зовут Любовь Александровна Ахмедова, но тогда, когда поезда прибывали ночью с окровавленными 19-ти и 20-летними ранеными, она была молода и работала медсестрой в этом городе.

В своей квартире она встречает меня в толстых бежевых чулках поверх черных носков, черной юбке и белой блузке с вышитым воротником. У нее большие бледно-голубые глаза и короткие белые волосы, кончики которых, где они завиваются, становятся светлыми. На блузке у нее булавка шириной два дюйма - серп и молот на фоне красной звезды.

Она родилась в Боровичах.

«До войны мы жили прекрасной жизнью», - говорит она мне. «После начала войны всё изменилось. Я быа патриоткой. В этом не было ничего необычного. Все хотели идти на фронт и помогать людям выживать».
Во время войны фронт подбирался к Боровичам очень близко, до Валдая, всего в 20 милях от города. Воспользовавшись близостью Боровичей к местам боевых действий и наличием хорошей железнодорожной линии, власти с самого начала решили переоборудовать все клиники, учреждения культуры, частные дома и школы города в госпитали.

«Казалось, каждое здание было заполнено ранеными», - вспоминает Любовь. «Мы с друзьями ходили в госпитали и пытались помочь, но никто из нас не умел ухаживать за больными».

Посещая занятия каждый день после обеда и проходя обучение в госпиталях по вечерам, Любовь вскоре стала медсестрой в здании, которое город переоборудовал из крупнейшего Дома культуры в самый загруженный госпиталь.

Первоначально построенный как собор, а затем переоборудованный в Дом культуры после революции, Городской Дом Культуры был первым госпиталем, куда отправляли раненых солдат после прибытия в Боровичи. Там их осматривали и отправляли в специализированные госпитали с осколочными ранениями, инфекциями, психическим шоком и другими заболеваниями.
«Я помню, как врачи говорили: „Этот в этот госпиталь. Этот в тот“», - говорит Любовь.

Госпиталь, в котором она работала, проработал пять лет. За это время в Боровичи ежедневно прибывало до 1000 раненых солдат.

«Пациенты постоянно прибывали и уезжали», - вспоминает она. «Прибывшие были грязными и окровавленными, их привозили прямо с фронта поездами и грузовиками. Мы почти не спали в это время».

И почти не ели. Пациенты Боровичского госпиталя питались всего 125 граммами хлеба в день.

Фронт временами был так близко, что можно было слышать взрывы снарядов. Большинство раненых прибывали под покровом темноты.
«На железнодорожной станции, - вспоминает Любовь, - мы использовали свечи для осмотра ран. Я записывала, что врач говорил о каждом осматриваемом солдате».

Находясь так близко к линии фронта, жители Города-госпиталя часто задавались вопросом, почему немецкие самолеты не бомбили Боровичи. Многие самолеты пролетали над городом, но бомбили его лишь однажды, в начале войны, когда они разбомбили небольшой аэропорт на окраине города.
«Некоторые считают, что нам помог наш святой покровитель, Яков Праведный, - говорит Любовь - другие говорят, что немцы знали, что у нас здесь находится большой кирпичный завод (основатель был русским гражданином немецкого происхождения). Они пощадили нас своими бомбами, чтобы сохранить завод и использовать его после захвата Боровичей».

Этого так и не произошло. Война закончилась в 1945 году, погибло 46 миллионов русских, а Боровичи оставались свободными от немцев. Десять тысяч молодых людей покинули Боровичи, чтобы сражаться против них. Из них 4000 погибли. Постепенно после войны 200 военных госпиталей города начали возвращаться к своему прежнему назначению. Сегодня мемориальные доски отмечают каждое здание, где во время конфликта стоял госпиталь.
Жители Боровичей пожертвовали 15 тонн крови во время Великой Отечественной войны.

Из 75 000 раненых солдат, прибывших в Боровичи, около 5 000 скончались в местных госпиталях. Они похоронены на специальном участке Боровичского кладбища.

Каждое 9 мая, в День Победы, тысячи жителей города посещают их могилы, принося цветы и венки.

Хорошее и плохое в деревне Ёгла.

Мы едем в деревню Ёгла, в получасе езды от Боровичей, места, где Сталин держал политических заключенных, а позже, во время Великой Отечественной войны, содержал в плену иностранных солдат.

Въезжая на окраину, мы сбавляем скорость, чтобы женщины с ведрами воды из общего колодца могли перейти дорогу. Их груз удерживают их на ногах, несмотря на порывы ветра, которые колышут хвосты сорок, загибая их под прямым углом.

Холодное, пасмурное воскресенье - подходящий день для размышлений о злодеяниях и исторических моментах.

Памятники расположены рядом с недавно отреставрированным собором. Заброшенный на десятилетия, он теперь стоит свежеокрашенным. Над ним сверкают три недавно позолоченных купола. Политических заключенных из окрестностей Боровичей привозили сюда во время сталинского «периода репрессий» в середине-конце 1930-х годов. Подобные лагеря существовали и в других частях Новгородской области, где находится Боровичи.

Во многих случаях эти заключенные не совершили ничего противозаконного, но тем не менее были согнаны в лагеря как враги государства.

Во время визита в Боровичи в 1998 году я помню, как спросил у старого журналиста Льва Альшица, сколько политических заключенных погибло в лагерях в Ёгле. Несколько дней спустя он вложил мне в руку записку.
«За 30 лет правления царя Николая I, - гласила она, - было казнено 29 человек. Что касается Боровичей - с 1937 года по март 1938 года - то к смертной казни были приговорены 5031 гражданин».

Каменный памятник на Ленинградской улице в Боровичах увековечивает память жителей, погибших во время политических репрессий.

Когда в 1941 году началась Первая мировая война, лагеря, подобные тому, что был на Ёгле, были опустошены, а их заключенные отправлены на фронт. Почти сразу же эти же лагеря были переоборудованы в тюрьмы для захваченных иностранных солдат.

На обрыве, возвышающемся над рекой Мста, в Ёгле установлены мемориалы с выгравированными на камне памятниками, посвященными солдатам разных стран, погибшим на этой земле.

Один из установленных памятников, 4,5-метровый деревянный крест, имеет простую надпись: «Солдатам польской армии».
Рядом с ним стоит табличка, посвященная памяти священников, погибшим во время «угнетения».

Далеко внизу течет Мста, разделяя Ёглу на две части., Шатающийся пешеходный мост провисает над ледяной черной водой, соединяя деревню. Мы смотрим вниз на реку сквозь тонкие стволы белых берез, которые покрывают возвышенность, где мы стоим.

На этой земле нет отдельных могил, только травянистые участки, иногда окруженные низкими коваными заборами, иногда разделенные пешеходными дорожками.

Белый мраморный памятник и высокий русский крест отмечают могилы венгерских солдат.

Рядом стоит еще один крест, посвященный русским политзаключенным, погибшим и похороненным здесь в период с 1937 по 1940 год.

Журналист Альшиц набросал мне в записке следующие цифры: «Более 50 миллионов россиян были заключены в тюрьмы во время репрессивного режима Сталина. Более 30 миллионов погибли в лагерях, таких как Ёгла».
Мрачно повернувшись, мы собираемся уйти. По пути к машине мы проходим мимо дверей собора. Мой друг Николай Ражев осторожно открывает их. Внутри мы остаемся наедине с охранником, который тепло нас приветствует.
Он предлагает мне полюбоваться на главную икону церкви. Изображение, написанное на потемневшей от времени панели из слегка изогнутого дерева, в стеклянном футляре, уютно расположилось на клочке красной ткани. Перед иконой висят золотые курильницы. На горизонтальном стержне, натянутом над иконой, прихожане развесили жемчужные нити.

Икона изображает Деву Марию (Богородицу), слегка склонившую голову и покрытую шалью. Она сидит, закутанная в лощину, в темно-коричневом одеянии с бордовым оттенком. Ее правая рука лежит на груди. Ее левая рука и предплечье обнимают Иисуса.

В записях не указана точная дата, когда рыбак обнаружил эту икону, плывущую вверх по течению Мсты. Однако они указывают на год - 1874 - когда здесь открылась Тихвинская икона церкви Святой Марии, посвященная обнаружению иконы. Исследование иконы показало, что она была написана в Тихвине, недалеко от Санкт-Петербурга.

В этой церкви хранится еще одна икона, имеющая духовное значение для прихожан, которые приходят сюда каждую неделю.

Это старинная икона святого Якова, покровителя региона. Спрятанная во времена репрессий, икона претерпела необъяснимую трансформацию, когда вернулась свобода вероисповедания и защитники вновь открыли ее.

Сначала она выглядела так же: настолько тёмная и затуманенная, что лицо Иакова едва можно было разглядеть - словно его покрыло облако.

Затем икона начала светлеть… и светлеть. Теперь, в это холодное воскресенье, лицо Иакова сияет. Он стоит босиком, молодой человек, в простой бежевой одежде, перевязанной верёвкой на талии. Спокойно он складывает руки на груди. Его окутывает золотая пустота. За ним висит золотая завеса, украшенная замысловатыми изображениями птиц.

Когда мы смотрим на Иакова, крошечные золотые огоньки центральной люстры церкви отбрасывают на его лицо успокаивающее сияние.

Над ним, на стенах, фрески с изображениями святых также купаются в этом сиянии. Николай, Никита, Иван, Василий, Григорий - все они дарят утешение в деревне Ёгла, где произошло много хорошего и много плохого.

Рассказы о взяточничестве.

Мы с Ником Ражевым едем в Новгород ранним апрельским утром. Мы проезжаем мимо обширных затопленных полей на окраине города, заполненных сотнями белоснежных лебедей.

Пока мы говорим о бурых полях и голубом небе над головой, мы проносимся мимо крошечной сине-белой полицейской машины, припаркованной на тенистой боковой дороге на нашей стороне шоссе.

«Радар», - говорит Ник. Пока он говорит, я замечаю, что несколько водителей, приближающихся с противоположной стороны, показывают нам три пальца через лобовое стекло. Это означает, что на горизонте не одна, а три радарные ловушки.

Ник рассказывает о том, как дорожные полицейские регулярно вымогают взятки у водителей, которых останавливают. Несколько сотен рублей, и я прямо сейчас разорву этот штрафной талон. Водители воспринимают эту политику как обычное дело, но правительство хочет это пресечь. В попытке сделать это, к уже существующей бригаде дорожной полиции собираются добавить еще одну. Их работа будет заключаться в наблюдении за сотрудниками полиции, контролирующими скорость, чтобы убедиться, что они соблюдают закон, не беря взяток и не позволяя нарушителям легко отделаться.

Однако Ник спрашивает: «Интересно, а какое подразделение будет следить за полицией № 2?» Это его заводит, и он рассказывает еще одну историю о взяточничестве. Его завод хочет зарегистрировать новый деловой контракт, заключенный с корейской компанией. Он едет в Москву с правильно, как ему кажется, оформленными документами. Ошибаетесь, говорят ему. Требуются некоторые исправления. Он возвращается в Боровичи и приезжает через неделю. Снова неправильные документы. Так продолжается месяц. Наконец, Ник спрашивает: «Сколько денег я должен заплатить, чтобы эта проблема закончилась?»

«О нет!» - говорят ему. «Все не так».

Предложив 50 долларов и обнаружив, что этой суммы недостаточно, он предлагает 100 долларов.

Осмотревшись, клерк шепчет: «Приходите через час».

Вскоре Ник получает свои, как оказывается, идеально оформленные регистрационные документы и едет обратно в Боровичи.

Слушая сетования Ражева, я вспоминаю разговор 1992 года с Геннадием Матвеевым, управляющим Боровичского завода, производившего военную продукцию в советское время, но ныне не выпускавшего её по этой линейке. Как и Николаю Ершову на заводе «Мстатор» в Боровичах, Матвееву российские военные приказали найти себе другое производство. Это распоряжение последовало после Перестройки, окончания холодной войны и наступления рыночной экономики, что привело к резкому сокращению военных заказов.

В ответ на это завод Матвеева начал производить магнитную проволоку и трансформаторы для невоенных предприятий. Он описал этот переход как непростой. «70 лет, - сказал он мне, - российским рабочим говорили, чтобы они не работали эффективно и не проявляли инициативу. Затем, в одночасье, мы разрушили старую систему, так и не научившись строить ей замену. Нельзя перестроить всю национальную экономику - перейти от военного к коммерческому производству - и ожидать, что люди примут такие изменения в одночасье. Это может происходить только шаг за шагом, с большим трудом».

«Хорошая новость, - добавил он, - в том, что лень не является частью истинного менталитета россиянина. Люди начинают снова учиться и думать самостоятельно. Они сами косят сено. Они сами содержат своих животных. Это маленькие, но жизненно важные шаги для прогресса».

Как бы тяжело ни далась трансформация из коммунистической экономики в капиталистическую, Матвеев сказал мне, что ни на минуту не повернется назад. «Жизнь тяжела, - сказал он, - но она лучше, чем в былые времена. В прежние времена мне приходилось давать взятки. Если я обращался в министерство с просьбой о чем-либо, я знал, что нужно взять с собой бутылку коньяка. Сейчас у меня такой проблемы нет. Коньяк мне нужен только тогда, когда мое предприятие будет праздновать свой успех».

Сцена из полицейского участка.

Небо над головой светлое, но внутри Боровичского управления полиции царит темнота. Приехав в город вчера, я обязан предъявить здесь свой паспорт. Российское законодательство требует от меня зарегистрироваться в полиции в течение 24 часов после прибытия, указав адрес моей квартиры в Боровичах и номер телефона.Я прохожу через две большие деревянные двери, опасаясь неприятностей и ожидая. Передо мной длинный, темный коридор, по обеим сторонам которого расставлены скамейки. Десятки пожилых людей, одетых в теплую зимнюю одежду, сидят на них лицом друг к другу.

Николай Ражев ведет меня к двери в конце коридора. Это паспортный стол. К счастью, на скамейках здесь нет толпы ждущих своей очереди.

Но удача улыбнулась. Люди ждут других чиновников за другими закрытыми дверями. Передо мной только одна женщина и пока я стою перед своей дверью, я наблюдаю, как быстро обслуживают людей за другими дверьми.

Скорость обслуживания заставляет задуматься, что очередь в американском отделении регистрации транспортных средств кажется невероятно быстрой.

Четыре или пять дверей по обеим сторонам коридора почти не открываются. Когда же это происходит, никто не кричит: «Следующий, пожалуйста». Вместо этого из одного дверного проема важно выходит молодая офисная работница, сжимая в руке пачку бумаг, быстро проходит по коридору между двумя рядами скамеек и исчезает в другом дверном проеме. Люди на скамейках наблюдают за ней, закутавшись в пальто, хотя в коридоре уже стало жарко.

Затем они сочувственно бормочут друг другу, не с горечью и нетерпением, а с печальным смирением: «Почему так долго ждать? Я не понимаю? Мне сказали быть здесь час назад».

Женщина, стоящая передо мной у двери, начинает пыхтеть и тяжело дышать. Она тоже пожилая, и на вид ей не по себе. Она снимает шляпу, обнажая седые волосы с проседью. Она распахивает свое тяжелое пальто и обмахивается бумагами как веером. Минуты тянутся медленно. Наконец, ее плечи опускаются, глаза закатываются, она произносит что-то, несомненно, нелестное по поводу эффективности своих соотечественников и выходит мимо меня из здания.

Выживает сильнейший. Теперь я стою первым в очереди. Заняв своё место, я вижу, что дверь передо мной приоткрыта на пару сантиметров. Стоя рядом, я могу заглянуть в щель и понаблюдать.

Внутри за столом сидит привлекательная рыжеволосая женщина напротив красивого русского полицейского в форме. Они наслаждаются беседой, улыбаются, много смотрят друг другу в глаза. У неё хвостик, у него аккуратно подстриженные усы. На столе стоят две кофейные чашки и что-то похожее на небольшую тарелку со сладостями. Я снимаю свою вязаную шапку, прислоняюсь к стене, закрываю глаза и издаю тихий вздох. Сквозь щель в двери видно как они смеются.

2005 год.
Обычная ситуация, все работают.

На улице он бы не привлек вашего внимания - обычный парень в обычных черных джинсах, свободном свитере и коричневой куртке на молнии. Но проследите за ним, посмотрите, как он садится в свой черный внедорожник Infiniti. Проследуйте за ним по ухабистым мокрым улицам до окраины города, туда, где он работает, и вы быстро обнаружите, что этот «обычный» человек играет роль энергичного, невероятно богатого руководителя, который больше думает о «команде», чем о себе. «В современном бизнесе дело не во владельце, - говорит 44-летний Андрей Никитин - дело в команде сотрудников этого владельца. Если они верят в него, видят, что его мечта - помочь им хорошо зарабатывать и иметь обеспеченное будущее - они помогут ему продвигать компанию вперед».

660 сотрудников Никитина - по настоящему верят этому. В качестве доказательства достаточно взглянуть на раскинувшийся комплекс кирпичных зданий, в котором сейчас находится его мебельная фабрика «Элегия» на окраине Боровичей. Восемь лет назад здесь ничего не было - только сорняки и вид на дальнюю дымовую трубу кирпичного завода, окутанную угольно-серым дымом.

Теперь же на этом месте, кажется, ежедневно вырастают новые здания - огромные сооружения, в которых размещается компьютеризированное немецкое и итальянское деревообрабатывающее оборудование на миллионы долларов. Десятки грузовиков каждую неделю с грохотом уезжают с этой территории, перевозя диваны, кресла и обеденные гарнитуры в такие отдаленные места, как Израиль, Монголия и Балканы. Балканские оптовики перепродают их в страны, граничащие с ними в Европе.

Прогуливаясь по фабрике Никитина, можно увидеть, что команда, которой так гордится Андрей, молода. Среди какофонии жужжащих шлифовальных машин, визжащих пил и «хлопков» пневматических степлеров они работают быстро и с запрограммированной эффективностью. Одни из них изготавливают ножки для стульев на токарных станках, другие работают на гигантских машинах, распыляя лак на столы. Некоторые трудятся на кухне, готовя бесплатный обед, который Никитин предлагает своим рабочим с первого дня работы. Другие водят автобусы, на которых члены его команды бесплатно добираются из центра города на завод и обратно. «Как дела?» - спрашиваю я Андрея, когда мы идем по заводу.
«Нормально», - отвечает он. «Мы работаем».
Этот человек любит работать и, скажу я вам, что эта любовь - еще одно ключевое звено в его успехе.
«Я делаю это не только ради денег», - говорит он. «Я делаю это, потому что мне это интересно».
Более того, добавляет Андрей, если бы по какой-то иронии судьбы вернулась старая система, и партия пришла бы и забрала всю его землю, он бы сказал: «Такова жизнь. Это было прекрасное приключение, и я любил эту работу каждую минуту».

Конечно, добавляет он, он уверен, что этого не произойдет.
«Возврата к коммунистическим временам нет», - говорит он. «Менталитет людей, особенно молодежи, уже изменился. Россиянам надоело прошлое».

Прошлое Никитина - это история упорного, но безрадостного труда под удушающим игом коммунизма.

В 1990 году ему было 29 лет, он работал на заводе по производству горнодобывающего оборудования. «Это были неплохие времена, - вспоминает Никитин - Я работал по восемь часов в день, получал хорошую зарплату, был профсоюзным лидером. У меня было все, включая стабильное будущее. Я был доволен».

Теперь, продолжает он, помимо «Лексуса», подогреваемого бассейна и роскошной дачи на озере Пирос под Боровичами, на нем лежит бремя поддержания бизнеса на вершине, несмотря на жесткую конкуренцию. «Забудьте о стабильном будущем - это не сейчас, - говорит он - сейчас жизнь может измениться в одно мгновение. Успех может прийти и уйти за один день».

И, конечно же, нужно заботиться о команде. «Я несу ответственность за своих сотрудников, - говорит он - они должны чувствовать себя в безопасности».

С этой целью Никитин недавно предпринял важный шаг, чтобы заверить своих работников - и всех жителей Боровичей - в своей преданности им и городу. Год назад он открыл современный спортивный комплекс недалеко от центра города. Построенный на средства Никитина и занимающий почти целый квартал, двухэтажный комплекс включает в себя полноразмерную баскетбольную площадку, тренажерный зал и зал для аэробики, сауны, душевые и современный уютный снэк-бар. При поддержке Никитина в Боровичах построены два катка, а также планируется строительство крытого бассейна для общественного пользования.

«Боровичам нужны эти объекты для будущего наших детей», - говорит Никитин, у которого дочь 22 лет. «Употребление наркотиков в России продолжает расти. Боровичи не исключение. Я даже не слышал о наркотиках, пока не пришло время служить в армии. Спортивным комплексом я пытаюсь предложить здоровую альтернативу».

Сейчас комплекс посещают около 2000 жителей Боровичей в неделю в возрасте от 4 лет и старше. Студенты платят 6 долларов за абонемент, позволяющий посещать комплекс три раза в неделю. Взрослые платят немного больше. Работники мебельной фабрики получают 50-процентную скидку.

Восемь лет назад, начиная собственное дело, Никитин мог пересчитать этих работников по пальцам одной руки. В период с 1991 по 1997 год он работал на другом мебельном предприятии в Боровичах, поэтому у него был опыт, перед тем как он решил попытать счастья в собственном бизнесе. Чего у него не было, так это опыта работы в одиночку, сколько-нибудь значительного оборотного капитала или теплого места для работы в холодную погоду.

Он и несколько сотрудников изготавливали свои первые стулья и столы в холодных деревянных зданиях, где вид твоего дыхания зимой был частью работы.

«Было ужасно холодно. Мы носили войлочные сапоги и теплые куртки», - вспоминает Никитин. Он также вспоминает, как всего через две недели после начала своего бизнеса первая мебель была отправлена, и ему в руки попал первый чек.

Он использовал его, чтобы нанять еще нескольких новых работников. Уже тогда рябь превращалась в волну.

Затем он модернизировал свои здания, установив больше отопления, лучшее освещение и в целом улучшив условия труда. Убедить его было непросто. «Я помню, как мои рабочие приходили ко мне, - говорит Никитин. - Они говорили: „Забудьте о новых зданиях, вместо этого вы можете платить нам больше“».

]Чем больше денег он зарабатывал, тем больше людей нанимал. Сначала было 20, потом 30, потом 50. Но когда каждый день стало приходить 50 рабочих, жена Никитина распорядилась изменить направление работы.

«До этого она готовила для нас сама», - говорит Никитин с улыбкой. «Когда нас стало 50, она сказала: „Найми повара“».

Так он и сделал, а остальное - история, которая говорит сама за себя. Сегодня, говорит Никитин, если рынок останется стабильным, он не видит причин, почему его завод не сможет удвоить производство и доход - в очень короткие сроки. Для этого потребуется нанять еще больше рабочих. Это будет не сложно сделать. В офисе Никитина есть список из десятков жителей Боровичей, желающих работать на его предприятии.

Почему бы и нет? Хорошая зарплата, гарантия занятости, хорошие условия труда - очень немногие заводы в Боровичах могут предложить такой пакет.

Любые новые работники должны точно знать одно до начала первого дня: команда, и Никитин, будут ожидать от них только самого лучшего.

«Как руководитель, - говорит Андрей, - я иногда кажусь вспыльчивым. Но это не значит, что я сумасшедший. Я стараюсь - благодаря своей энергии, своему энтузиазму - подталкивать и других вперед».

Никитин сидит в своем кабинете и делится всем этим с таким выражением лица, которое говорит: «Разве это не нормально?»

«Лидер компании, - говорит он, - должен чувствовать любовь к ней в крови. Если он заставляет себя ходить на работу, это конец. Если же он любит туда ходить, то никаких проблем, все будет хорошо».

Интересно. Спасибо

У походного костра

Воскресный полдень, холодный и пасмурный. Мой последний день в городе в этом году. Четверо из нас едут из города к первому попавшемуся нам участку леса.

Свернув с главной дороги, мы пробираемся через сосновый лес по примитивной тропинке, свободной от снега, но всё ещё намертво промёрзшей.

Быстро разводим костёр, прокалываем толстые колбаски палочками и держим их над вздымающимся пламенем. Ветки потрескивают, жир капает в огонь.

Володя Николаев поднимает тост. Это время между зимой и весной, говорит он. Хорошее время, чтобы быть в лесу с друзьями. Хорошее время, чтобы выпить за то чтобы было еще больше таких моментов, когда мы можем с нетерпением ждать пробуждения наших душ, так же как весна пробуждает этот лес. Колбаски сочные и шипящие. Мы пьем водку «Мстинская». Она легко пьётся, согревает голову и сердце.

Я слышу барабанный бой дятла. Я слышу, как по дальней главной дороге проезжает машина с магнитолой.

На обратном пути мы едем пять миль домой, встречая по пути только одну машину и велосипед.

Я прибываю в свою квартиру в 18:50, почти в темноте, в период смены сезонов в России.

Дорога в Боровичи (Часть вторая)

Сразу после рассвета, проехав уже два часа в темноте, Николай Ражев и я движемся к просыпающемуся Санкт-Петербургу. После моего тринадцатого визита в Боровичи за 15 лет, я собираюсь вернуться в Нью-Йорк рейсом Finnair, вылетающим в полдень.

По мере того, как мир по обе стороны дороги постепенно светлеет, я вижу озера, покрытые тонким слоем льда от ночного холода. Эти тончайшие слои отражают розовые и голубые оттенки в чистом утреннем небе над головой.
Конец ноября, время срезки капусты. Русские, которые будут ее собирать, уже встали. Пока они заваривают крепкий чай, я вижу мягкий желтый свет сквозь стекла их печальных, покосившихся домов.

«Капуста готова к уборке», - говорит Ражев. Я спросил его, что по-русски означает капуста. «Благодаря вам, американцам, у нас есть поговорка про капусту», - добавляет он. «Если русские хорошо зарабатывают, мы говорим, что они „стригут капусту“».

Капуста, - напоминает он мне, - и американские доллары имеют одинаковый зеленоватый цвет.

Когда небо просветлеет, я уже представляю эти поля, где сборщики оставляют только самые нижние листья каждого кочана капусты. Эти брошенные листья развеваются, словно тысячи рук, машущих в легком утреннем ветерке.

Скоро, когда солнце поднимется выше, я увижу сборщиков за работой, укладывающих на конвейер кочаны капусты размером больше баскетбольного мяча. Эти конвейеры подают капусту в самосвалы, доверху заполненные гигантскими кочанами.

Среди сборщиков, за которыми я буду наблюдать, будут мужчины с фабрики, известной своим качественным фарфором. Эта фабрика находится неподалеку, та самая, где платят своим сотрудникам посудой, потому что наличных денег найти не могут.

Более десяти лет я ездил по этой дороге и наблюдал, как рабочие с фабрики продают блюдца и чашки с примитивных придорожных витрин. Сегодня утром, когда еще царил тусклый рассветный свет, я заметил, проезжая мимо, что витрины теперь ярко освещены, и чайники продаются всю ночь».

С наступлением рассвета мы с Ражевым обсуждаем изменения, произошедшие с тех пор, как я впервые приехал в Россию в конце советской эпохи. И мы говорим о том, что осталось неизменным.

Я рассказываю ему, что пара снизу в моем доме в Боровичах не изменилась. Они по-прежнему кричат друг на друга несколько раз в неделю, пока я там. А в самой квартире по-прежнему слишком жарко в холодную погоду.
Кроме того, краны там по-прежнему дергаются и дергаются, извергая воду ржавого цвета резкими, судорожными струями.

Кошки в Боровичах тоже не сильно изменились. С тех пор, как я начал приезжать, они начинают мяукать около 3 часов ночи. В перерывах между мяуканьем они тренируют свои навыки балансирования на бревне, перепрыгивая с одного узкого подоконника на другой за окнами квартир на первом этаже.

И я до сих пор вижу стариков, роющихся в мусорных баках, когда смотрю в окно своей квартиры. Это пенсионеры, живущие на свои скудные фиксированные доходы. Стремительный переход России к рыночной экономике породил их бедственное положение, разрушив систему, в которой никто не богател, но все жили припеваючи, в обмен на систему, которой суждено создать мир, полный новых российских имущих и неимущих.

«Пятнадцать лет назад, - сказал мне мой друг Сергей Тиханов перед моим отъездом из Боровичей, - все зарабатывали примерно одинаково. Теперь у нас есть богатые и бедные. Около 100 человек в Боровичах очень богаты, а гораздо больше - очень бедны».

Сельская жизнь, хотя и укорененная в традициях, тоже претерпела изменения и упадок. Частично это связано с финансовыми трудностями, частично - с потерей надежды с которой почти смирились те кто злоупотребляет водкой.

Нина Горбачева рассказала мне во время этой поездки о своем недавнем визите в деревню кузины, расположенную недалеко от Боровичей.

Она весь день работает, ухаживая за тремя свиньями, двумя коровами, шестью курами, двумя кошками, собакой и - тремя мужчинами!» - рассказала мне Нина о своей 64-летней кузине. «Одному мужчине 73 года, другому - 54, и он пьет водку. Он уже продал много вещей из их дома, чтобы купить еще».
Это напомнило ей, сказала Нина, о том, как алкоголики в ее деревне Чучемля перерезали электрические провода и продавали их, чтобы купить еще водки.

«Третьему мужчине у моей кузины, - продолжила она, - 18 лет. Он просто ничего не хочет делать».

«Она так много работает, - сказала Нина о своей кузине, - что спит в одежде».

После этих слов Нина рассказала, как ей грустно покидать любимую Чуччемлю. Ивану уже за 80, и она сама приближается к этому возрасту, поэтому супруги поддались давлению детей и уехали из деревни в Боровичи. Они не единственные друзья, покинувшие свои сельские дома с момента моего первого визита в Россию 15 лет назад.

Родители Николая Ражева также покинули свою деревню Еськино, где я гулял с Ражевым по летним лугам и видел места, где при сталинском режиме жили его бабушка и дедушка. «Они просто слишком постарели для тяжелой деревенской жизни», - сказал мне Ражев.

Иван и Нина Горбачевы переехали из Чучемли в маленькую квартиру в Боровичах. Ивану она не нравится. Тесная и темная, она выходит на север, поэтому в ней не бывает солнца. Кроме того, еще большие деревья загораживают тот тусклый свет, который проникает в окна.

Вдобавок ко всему, Иван купил для квартиры новую кровать, думая, что она изготовлена из натурального дерева. Обнаружив, что это прессованный картон, он отказался спать на нем, предпочитая диван. «Переезд в город дался ему тяжело», - рассказала мне Нина. «Он только начал делать наброски, после нескольких месяцев без живописи».

Тем не менее, Горбачевы признают, что у них не было выбора. Как можно прожить в 80 лет в деревне без электричества и водопровода?

В знак признательности за вклад Ивана как художника, городская администрация Боровичей предоставила Горбачевым квартиру, которую они сейчас занимают. Одна из причин, по которой этот акт щедрости стал возможен, заключается в том, что небольшие города, такие как Боровичи, как и окружающие их деревни, теряют жителей. Когда-то свободные городские квартиры были дефицитом, а теперь их стало гораздо легче найти.

«Мой сын и дочь сейчас живут в Москве», - сказал мне Николай Белов. «Вся молодежь в Боровичах пытается найти работу в гораздо больших городах».
«Боровичи не могут конкурировать с более многочисленными возможностями трудоустройства и высокими зарплатами городами», - добавил Белов. В двух часах езды, в областной столице Новгороде (население 230 000 человек), за ту же работу платят вдвое больше, чем в Боровичах.

«Боровичи, - сказал Белов, - превратились в город пенсионеров. Я не питаю оптимизма по поводу жизни здесь через десять лет. Может быть, если нам повезет, он станет приятным маленьким городком, куда можно приехать, чтобы отдохнуть и насладиться тишиной».

Однако в настоящий момент город порождает трудности, которые толкают мужчин на преждевременную смерть. Средняя продолжительность жизни мужчины в Боровичах и окрестностях составляет 55 лет. Это не изменится к лучшему при его жизни, говорит Сергей Тихонов, которому около 30 лет. Он руководит детской художественной школой в городе, параллельно занимается бизнесом по продаже бутилированной воды и пытается отремонтировать старый дом, который он только что купил дешево, но который нуждается в капитальном ремонте.«Алкоголь остается - и будет оставаться - огромной проблемой», - говорит Тихонов, объясняя свой пессимизм. «Депрессия тоже никуда не денется, как и стресс, который, кажется, с каждым днем становится все хуже.

Мы сталкиваемся с таким количеством проблем с утра до вечера, - продолжает он. - Некоторые из нас не могут позволить себе содержать свои квартиры. Другие не могут позволить себе купить квартиру. У многих из нас нет работы, нет денег, нет планов. Я знаю людей, у которых в чем-то жизнь нормальная - может быть это из-за хорошей работы. Но остальные части в руинах».

Хотя жизнь в Боровичах по-прежнему полна проблем, с момента моего приезда в 1990 году там произошли многие многообещающие перемены. Недавней из них стало открытие современного нового моста через реку Мста в центре города. Открытый в октябре, он заменил столетний мост, который, как опасались городские власти, мог обрушиться под тяжестью растущего числа автомобилей в Боровичах. Как только новый мост открылся, старый стал доступен только пешеходам.

Городские власти с торжественными фанфарами объявили о завершении строительства нового моста. Они также разместили объявления, напоминающие автомобилистам, что старый мост больше не открыт для движения транспорта. Чтобы подчеркнуть это изменение, рабочие перекрыли дорогу с обоих концов старого моста...

Бетонные ограждения высотой три фута и толщиной два фута, раскрашенные в черно-белые полосы. Однако они не установили никаких электронных предупреждающих устройств, таких как аварийная сигнализация или отражатели света, чтобы отпугнуть автомобили от попыток пересечения моста.

Менее чем через 24 часа после закрытия старого моста для движения транспорта, рано утром автомобиль с двумя пьяными молодыми людьми на высокой скорости врезался в одно из ограждений. Один человек погиб. Ограждение до сих пор стоит, от его угла откололся кусок бетона.

Жизнь на новом мосту тоже не так уж и безоблачна. На Боровичском мосту стало намного больше машин, чем 15 лет назад, и водители, желающие им воспользоваться, иногда стоят в очередях, ожидая возможности проехать. И многие из машин, в которых они сидят, держатся на честном слове, изобретательности и чистой человеческой воле. Эти почтенные машины имеют тенденцию ломаться на светофорах и посреди перекрестков, которые стали гораздо более загруженными, чем десять лет назад.

Мелкие аварии в городе - не единственное участившееся происшествие с ростом числа автомобилей. Во время первого снегопада в ноябре около 30 машин либо съехали с дороги, либо столкнулись друг с другом в окрестностях Боровичей. Когда я впервые приехал сюда, казалось, что во всем городе было не больше 30 машин. Сейчас здесь всего три магазина, где можно купить новую машину. Конечно, очень немногие жители Боровичей могут себе это позволить. Вместо этого они покупают старые машины за 500 долларов. Вот где здесь сосредоточена торговля автомобилями: находят развалюхи в соседних странах, куда никто не хочет ездить, и продают их русским, отчаянно нуждающимся во всем, что есть на колесах и с двигателем.

Одна из таких старых машин, которая еще не пересекла новый мост в Боровичах, - это «Опель» Андрея Герасимчука. Это та машина, которая, как говорили друзья Андрея, сломается хотя бы раз, когда он повезет их куда-нибудь. Однажды, когда я присоединился к Андрею в его компании по дороге на рыбалку в 1992 году, машина сломалась. Однако последние 10 лет Opel Андрея простаивает в его гараже. Но, возможно, большое количество скотча сможет вернуть ее к жизни. Первоначальное намерение Андре сдать Opel на металлолом в последнее время сменилось мыслями о том, чтобы снова поставить его на дорогу.

Если он это сделает, ему придется пройти техосмотр. В Боровичах есть всего одна станция техосмотра. Это было хорошо, когда машина была лишь у небольшой части жителей города. С увеличением числа владельцев станция переполнена. Водители приезжают туда еще до рассвета, чтобы оказаться в начале очереди. Те, кто приезжает намного позже, будут ждать весь день 20-минутного техосмотра.

Из позитивных моментов: очереди за едой - или любыми другими товарами, которые стоит купить, - в местных магазинах практически исчезли. В Боровичах теперь есть современный - хотя и небольшой по американским меркам - супермаркет, оборудованный сканерами на каждой кассе.

Еще одно современное удобство, которое, кажется, повсюду, - это мобильный телефон. Однако не все в городе восприняли его как благо. «Это чума», - сказал Сергей Тиханов из Боровичской детской художественной школы. «Сейчас ученики думают, что могут пользоваться ими на уроках. А когда у меня совещание, я знаю, что телефон обязательно зазвонит, пока я говорю».

Новый мэр Боровичей был поглощен своим мобильным телефоном, когда я вошел в его кабинет дождливым ноябрьским вечером за несколько дней до моего отъезда из Боровичей. 46-летний Александр Костюхин быстро закончил разговор и спросил, не хочу ли я чаю. Пока его дочь-подросток готовила чай, я напомнил Костюхину о нашей последней встрече.

Он вспомнил. Это было в 1999 году, у него дома. Он все еще был избранным представителем Боровичской области в Национальной Думе. Богатый бизнесмен также вспомнил, что в то время финансировал газету «Мстинские новости» (Msta News), резко критикующую мэра Боровичей Огонькова и его администрацию.

Газета поначалу процветала, но вскоре после того, как Огоньков распорядился распространять бесплатно другую газету Боровичей, контролируемую городом «Красную искру», «Мстинские Новости» пришли в упадок и закрылись.

Бывшие члены партии, такие как Огоньков, были ворами, сказал мне тогда Костюхин. Движимые жадностью, они продолжали практиковать социализм под видом демократии. В результате почти ничего не изменилось.

В 1990-е годы в России произошла трансформация в рамках «новой» демократической системы. Коммунизм, по его словам, продолжал существовать как многоголовая змея, и он не был уверен, что реформаторы вроде него смогут её убить.

Шесть лет спустя Костюхин занимает пост мэра и унаследовал все его проблемы. На выборах за месяц до моей встречи с ним он победил многолетнего начальника полиции Боровичей Виктора Лаврова, который сам был пережитком коммунистических времён.

На вопрос, почему они голосовали за Костюхина, а не за Лаврова, многие в Боровичах ответили, что не потому, что Лавров придерживался старых методов. По их признанию, это было потому, что он носил полицейскую форму. Многие россияне питают глубоко укоренившееся недоверие к полиции - что неудивительно, учитывая их прошлое. Если бы это было не так, сленговое слово, обозначающее лежачий полицейский на русском языке, не переводилось бы как «спящий полицейский».

«У него не было плохой репутации», - сказал мне Николай Ражев о Лаврове. «Я бы, наверное, за него проголосовал, но он полицейский. Не знаю почему, но нам просто не нравится наша полиция».

Когда принесли чай, я вспомнил, как шесть лет назад посещал дом Костюхина. Прежде чем войти в его просторную гостиную, мне пришлось пройти досмотр у двух телохранителей и большой собаки, расположившейся у входной двери. На этой встрече, в кабинете Костюхина на втором этаже, на теневой стороне улицы Боровичей, собак я не встретил, но число телохранителей увеличилось до трех.

Он человек из народа, заверил меня Костюхин. Он хочет, чтобы жители Боровичей оценивали его по заслугам.

«В наши дни люди не боятся политиков у власти, - сказал он. - Так и должно быть. Политики должны быть подотчетны. Те, кто их избирает, должны внимательно их изучать. И если они говорят одно, а делают другое, их не следует переизбирать».

Коррупция и высокие налоги по-прежнему остаются проблемой, сказал Костюхин. То же самое можно сказать и о наследии взяточничества, секретности и корысти, которое он унаследовал от своих предшественников. «Тот факт, что я выиграл эти выборы, очень обнадеживает, - сказал он. - Это значит, что все больше и больше людей готовы выступать против старых порядков».

Я спросил, помнит ли он свое описание коммунизма шестилетней давности как многоголовой змеи, которую он не был уверен, что сможет победить. Он ответил утвердительно.

«Вы победили ее?» - спросил я.
«Перемены происходят медленно, - сказал он. - У старых приятелей еще есть силы. Поэтому я не могу сказать, что змея, о которой я говорил, мертва, но я точно знаю, что она умирает».

Неделю спустя я снова увидел Костюхина на открытии нового спортивного комплекса в Боровичах. Моим переводчиком в тот день был 25-летний Павел Осипов.

Когда я спросил Осипова, когда, по его мнению, умрет змея, он ответил: «Мы жили со старой системой 70 лет. Потребуется 70 лет, чтобы от нее избавиться».

Помимо старой гвардии, в Боровичах утратили влияние но сумели выжить и некоторые новые влиятельные фигуры. Мафиозный контингент города затих за последние десять лет, когда конкурирующие банды убивали друг друга за право вымогать деньги у местных торговцев за фиктивную защиту.

Под влиянием растущего общественного сопротивления и усиления давления со стороны правоохранительных органов, вчерашние наглые преступники превратились в бизнесменов, готовых брать гораздо меньше и, если их принудят, даже предлагать какие-то услуги.

«Ушли воры, которые прямо угрожали, - сказал Николай Белов, менеджер по техническому обслуживанию местной строительной компании. - Теперь они стали легальными охранными компаниями. Мы соглашаемся платить им небольшую сумму за охрану наших автомобилей и другого имущества. Они немного работают, например, контролируют наших охранников, но 95 процентов - это только на бумаге».

Это компромисс по принципу «живи и дай жить другим», - сказал Белов.

«Я бы не сказал, что эти компании честно зарабатывают деньги», - добавил он. «С другой стороны, они не представляют угрозы для нашей компании. Мы платим меньше, они выживают, мы выживаем».

Возможно, вы помните Белова как человека, который в 1994 году работал на заводе по производству проволочных клеток для пробок шампанского. В то время денег было так мало, что винодельни платили его работодателю не рублями, а ящиками шампанского.

"Сейчас времена лучше", - сказал мне Белов во время моего недавнего визита. Зарплата стала более стабильной. Ему платят наличными, не дожидаясь неделями или месяцами, что было обычным делом десять лет назад.

Белов, как и многие россияне, сменил несколько профессий после распада Советского Союза. До своей нынешней работы он перешел с производства электротехнических компонентов на управление предприятиями общественного питания, а затем стал менеджером по маркетингу в компании, производящей замочные системы.

Речь идет о выживании, сказал он, о способности адаптироваться к совершенно новой и нестабильной рыночной экономике, которая годами устанавливала свои правила на ходу. По мере того, как эта экономика начинает обретать прочную основу, россияне даже стали с опаской вкладывать свои деньги в государственные банки, гарантирующие сберегательные счета. Эти банки теперь предлагают кредиты под менее чем 20 процентов годовых, в отличие от 100 процентов в начале 1990-х годов. И Боровичане заметили еще одно изменение в общей финансовой картине: жители больше не спешат обменивать рубли на доллары, которые они прячут дома.

Это изменения к лучшему, скажет большинство россиян. То же самое можно сказать и об изменениях в русской религии, которые наблюдал отец Ефрем за последние 15 лет. Вспоминая свой визит к нему в монастырь в Валдае в 1997 году, я попросил о встрече в церкви, которую он сейчас возглавляет в Боровичах.

По его словам, число прихожан там растет с каждым годом. На недавней праздничной службе присутствовало 240 человек. Приходит все больше молодежи. Сейчас в церкви по воскресеньям проводятся специальные летние занятия для детей.

«Почему людей стало больше?» - спросил я отца Ефрема.

«Они свободны, - ответил он. - Они ни кто не чинит препятствий. Они не встречают пропаганды против Бога или церкви». Сейчас в Боровичах существуют две евангельские церкви, сказал мне Ефрем. Это хорошо, если они проявляют уважение к Православной Церкви. «И мы к ним тоже, - добавил он. - До Октябрьской революции в России были католические, протестантские и другие конфессии - много церквей без каких-либо конфликтов».

В Боровичах по-прежнему много неверующих, сказал мне отец Ефрем. Он надеется, что они решат дать религии шанс - в его церкви или в любой другой. «Лучше верить в Бога, чем не верить, - сказал он мне, - независимо от конфессиональной принадлежности».

Я вспоминал с Ражевым отца Ефрема, когда утро становилось светлее, а его грязно-зеленая «Лада» пробиралась сквозь разросшиеся пригороды Санкт-Петербурга. Мы вспомнили, как впервые увидели священника. Он и другие церковные лидеры проводили молитвенное служение на ежегодной церемонии памяти жертв войны в Боровичах в мае 1990 года. Это был первый год, когда церковным лидерам разрешили каким-либо образом участвовать в этом мероприятии. До этого им запрещалось не только посещать подобные публичные мероприятия, но и школы, где ученикам Боровичей внушали, что Бог не должен входить в их жизнь.

«Столько перемен всего за 15 лет».

Я сказал это не только Ражеву, но и самому себе, когда мы повернули у указателя на аэропорт Пулково в Санкт-Петербурге.

«Это правда, - сказал мой друг, - но на самом деле мы просто хотим стабильности».

Конечно, люди жаждут определенных перемен, добавил он: лучших дорог, более высокой зарплаты, сантехники, из которой не течет коричневая вода. Но они также жаждут стабильности, передышки от мучительного потока политических и экономических изменений, которые они пережили за последние 15 лет.

«Нам не нужно больше перемен, - сказал мне недавно Григорий Кашеваров за борщом у себя дома. - Мы можем принять то, что происходит сейчас, и можем к этому адаптироваться. Но если нам придется каждый год справляться с переменами, это станет болезненно».

В отличие от большинства молодых россиян, жители Боровичей, ровесники Кашеварова и старше, не стремятся в одно мгновение отказаться от традиций в пользу перемен. Никто не может остановить все физические изменения, которые неизбежно быстро изменят Боровичи - больше ярких огней, еще больше машин, лучшие рестораны. Но психологические изменения займут больше времени. Многие здесь считают, что этот процесс не ускорится до тех пор, пока старейшие жители Боровичей - те, кто помнит репрессии и войны, а также коммунистическую систему безопасности, - не доживут до того времени, когда смогут рассказать о том, что порочная партийная система, по крайней мере, гарантировала им трехразовое питание и жизнь оставалась такой же, что и спустя пять лет.

Движение то усиливалось, то замедлялось по мере приближения к Пулково. Ражев вел машину плавно, как и много раз до этого, помогая мне добраться домой.

Вернусь ли я в Боровичи? Вероятность высока. Когда я туда приеду, я буду уверен, что по-прежнему буду встречать полицейских, берущих взятки на обочине дороги. И я знаю, что по-прежнему буду видеть журавлей, зовущих с клюквенных болот. К сожалению, я также представлю себе, что буду видеть людей, вечно ожидающих в темных коридорах Боровичского полицейского участка. И рыбаки по-прежнему будут тонуть на тонком льду в ноябре. Бани по-прежнему будут жаркими и душными. Дети по-прежнему будут использовать Новый год как повод, чтобы бросать петарды с балконов. И я понял, что нашёл дорогу домой, когда поворачиваю с большой автомагистрали на узкую асфальтированную ленту, тянущуюся сквозь ели и берёзы, под чёрным небом, в тишине и среди тысяч звёзд над головой - дорогу в Боровичи.