|
е часто случаются на Российском телевидении фильмы, которые становятся предметом горячих дискуссий, дарят возможность пристально рассмотреть не только далекое прошлое, но самое что ни есть горячее настоящее. Таким оказался фильм «Штрафбат»…
«Что это, — спросит иной непросвещенный зритель, — наши телевизионщики как по команде бросились «отражать» сериалами Отечественную войну? Не было гроша, да вдруг алтын — по каналам прокатилась взрывная волна сериалов о войне. На Первом — «Диверсант», на НТВ — «На безымянной высоте», на «России» — «Штрафбат». И не 9 Мая вроде. Сговорились, что ли?
Сговор сей называется контрпрограммированием. «Артобстрел» из всех каналов — чтоб у конкурентов рейтинг урвать. Только тут надо быть начеку: сколь ни просчитывай, ни рекламируй «продукт», а только если он некачественный, рейтинг его не прошибет, проигнорирует. НТВ и Первый пошли протоптанным постсоветским кинематографом путем и вслед за «Звездой», «В августе 44-го…» подались в сторону зрелищности, фильма-приключения да с обязательным присутствием любовно-щемящей темы.
Режиссер «Штрафбата» Николай Досталь и драматург Эдуард Володарский поступили по-другому. Похоже, принципиально отказались играть в «войнушку», экшн, сняли монументальное 11-часовое полотно — пронзительную, достоверную историю той кровавой, священной, народной… Без романтизации, спецэффектов и прочих псевдокиношных ухищрений. Если искать название жанру фильма, я бы предпочла слово «посвящение». Миллионам убиенных, которые не превратятся в статистику.
Тема «Штрафбата» долго была под запретом. Хотя ее касались и Гроссман, и Юрий Герман, и Высоцкий с его «Кому — до ордена, ну а кому — до вышки»... «Ведь мы же не просто так, мы — штрафники, нам не писать: «Считайте коммунистом!». В «Новой» адвокат Семен Ария рассказывал, что стал штрафником из-за вышедшего из строя танка. Мало кто знал о «штрафной прописке» Александра Матросова, да и о том, что двух комбатов — Кантария и Егорова на крышу Рейхстага привела штрафрота. И все же продирались до правды единицы.
Но вот и самое массовое из искусств — телевидение &127;— замахнулось на столь трудную тему, что мне, например, стало страшно. А ну как бравые ребята в день по серии наклепают — оскорбят своей халтурой не только тех, погибших, но и память о них. Для усиления объективности прошу посмотреть вместе со мной фильм военного обозревателя «Новой» майора ИЗМАЙЛОВА. Уж его-то опытный глаз сразу отличит правду от фальши…
– После Афганистана, Чечни, после событий Беслана, казалось, удивить меня трудно. К тому же я общался с людьми, прошедшими штрафбат в Отечественную войну. Был у меня родственник, попавший в штрафбат младшим лейтенантом. Выпало ему счастье дожить до победы… младшим лейтенантом, без руки. И вот то, что рассказывал он, словно было подслушано, угадано авторами этого фильма. Честно говоря, думал: «Не выдержу все 11 серий». Но начал, и захотелось внимательно «прочитать» весь фильм от начала до конца.
— Нам с вами повезло, мы смотрим фильм на кассетах. А телевизионный показ «рвет» реклама. Вот в первых сериях штрафников — жертв знаменитого приказа 227 — командование бросает на минное поле, можно сказать, заменив человеческим мясом противотанковые мины и зажигалки. Чтобы по «разминированной» земле пошли регулярные войска. Штрафники идут. Кто они, штрафники?
Один из плена бежал, другой анекдот рассказал, третий струсил, четвертый письмо неправильное отправил, а пятого из лагеря выпустили — на время, чтоб кровью «позор» смыть. У них враги спереди и сзади, они окружены смертью. Приговорены к подвигу. Композитор Алексей Шелыгин нашел какие-то специальные «слова-ноты», страшно проникновенные, тихие. Изображение тонированное, словно потерявшая цвет фронтовая карточка. В рапиде вместе с комьями земли взлетают тела… За ними внимательно следит заградотряд НКВД — наизготове с пулеметом власть советскую охраняет… Ну и как тут врубать «памперсы с прокладками»?
— Странно получается. Вроде бы никаких принципиальных открытий в фильме не сделано. Ведь и в «Жизни и судьбе» об офицерах штрафбата было рассказано достаточно, и в книгах Германа «Дорогой мой человек», «Я отвечаю за все», и Василем Быковым — «В тумане»… Может, дело в особой концентрированности: собранных событий, эмоций… Я смотрел кино и сравнивал с тем, как все было в Афганистане, как там вели себя сотрудники ФСБ с Чечней.
— Фильм Николая Досталя исследует обратную сторону войны. Всегда трудно смотреть кино с профессионалами. Режиссеры этого страсть как не любят. Доктор скажет, что врач неправильно держит скальпель, музыкант раскритикует оркестрантов на экране. Насколько адекватна жизни экранная правда «Штрафбата» на взгляд профессионального военного?
— Жизнь всегда многограннее. Но степень условности здесь ровно такая, каковая необходима, чтобы факт жизни стал фактом искусства. Казалось бы, ясно, чем закончится история и каким будет финал судьбы майора особого отдела Харченко. Но оторваться от экрана не могу.
— Может, дело в невероятном числе подробностей, правдоподобных деталей, из которых, собственно, и состоит «ткань» жизни. Но мне показалось, что правде событий, больших и малых, не всегда соответствует правда диалогов.
Например, в сценах, когда ведут споры политические штрафники, порой кажется, что авторы объясняют нам, зрителям, хитросплетения политической жизни сталинской эпохи, степень заблуждения людей. Да и главный герой — командир штрафного батальона Твердохлебов (Алексей Серебряков) — в довоенных сценах разговаривает плакатно, словно затвердив урок политинформации. (Вообще, китчевые флэшбэки выпадают из строго выверенной гаммы фильма.) Может, так и было и люди подменяли человеческую речь лозунгами, прочитанными утром в «Правде»?
— У Гроссмана есть эпизоды, в которых был похожий диалог в тюрьме между троцкистами, коммунистами и уголовниками. Я не увидел сильной натяжки. Да это и не главное. Авторы показывают, сколь разных людей общая беда-война объединила. Погибают и троцкист, и коммунист, споривший до хрипоты на нарах. И о своем политическом «враге» говорит: «Святой человек погиб». Все эти люди много раз видели смерть и до войны. Многое пережили. И потому особенно ценен эпизод после гибели большей части батальона на минном поле. Оставшейся горстке бойцов жаль командира, которого увозят особисты. Столько людей только что погибло!
Вот это чувство жалости и товарищества дорогого стоит. В них, включая уголовников, мошенников, вора в законе, осталось человеческое. И потому верю, когда пахан-урка говорит: «Помимо власти советской есть земля родная». Пафосно? Может, но не фальшиво.
— Вор в законе Глымов — пронзительная работа Степанова. Минимальными, «тихими» красками достигает чрезвычайной выразительности. Не знаю, сумела ли бы я поверить в это преображение холодного убийцы, уголовника-рецидивиста в Воина, если бы не филигранная работа актера. Впрочем, актерский состав во главе с комбатом — Серебряковым — следует отметить как классно сыгранный ансамбль.
— И особист Харченко сыгран не однолинейно. Как зажигаются его глаза, когда он решает прославиться и «взять» немецкий продуктовый склад. В то же время в эпизоде гибели в нем просыпается что-то живое. В Афганистане я был заместителем отдельного батальона, сменил двух офицеров-особистов. Первый никогда не выезжал с нами в так называемые рейсы на Кандагар, оставался на месте дислокации. Чтобы не поправляться, каждый день ходил в парилку сбрасывать вес. Вот сердце и подорвал. После госпиталя комиссовался, да еще попросил о награде. Но нам не мешал, собой занимался. Его сменил молодой офицер, с которым у меня был конфликт. Потребовал от почтальона вскрывать письма и отдавать ему. Я отменил приказ. Харченко — концентрированный образ этих особистов.
— До сих пор продолжаются дискуссии на тему: как смогла Красная армия, потерявшая цвет офицерства накануне войны (к осени 41-го — миллионы убитыми и пленными), победить? Вопрос, который я задам, звучит, наверное, чудовищно, но существует мнение: кабы не штрафбаты да не чрезвычайная степень жесткости и жестокости по отношению к людям на фронте, не приговоры: «Ни шагу назад!», «За невыполнение приказа, за нарушение воинской дисциплины, за трусость — расстрел!» — не видать нам Победы?
— Трудно перенести себя в то время. Мой родной дядя погиб в 18 лет в январе 45-го, в свой день рождения. Отец в 16 лет бежал на фронт… Мой личный фронтовой опыт… Думаю, наоборот: наши солдаты и офицеры и без всякого давления выполняют приказ, даже ценой жизни. В общем, не ценят они своей жизни.
— Это национальная черта?
— Помните, высокий немецкий чин в фильме говорит: «Им не жаль своих людей. Если бы мы попали в подобное положение, мы бы так никогда не поступили». Но это неправда, что победили за счет штрафбатов. На смерть вперед шли те, кто и без заградотрядов поднялся бы. И герои фильма Досталя воюют не из страха. Помните эпизод, в котором командир роты из уголовников стреляет по своему струсившему солдату? Его спрашивают: «За что?» — «Все равно убили бы, но теперь он погиб как герой — значит, у семьи будут карточки».
Это красной нитью проходило и в Афганистане, и в Чечне. Если ты погиб, то важно: как? Офицеры одной из наших рот продавали солярку и аккумуляторы афганцам. Их поймали, пришлось завести уголовное дело. Отстранили их от должностей, ждем команду сверху. Новых офицеров все не шлют, обстановка боевая. Настал момент: некому идти в рейс. И мы решаем: раз прокуратура не работает и замену не дают, отправим их в рейс. Когда в Кандагаре они попадают в засаду, каждый из офицеров проявляет мужество, спасает товарищей. Говорю командиру: «Давай сделаем так, чтобы дело закрыли». Послали ходатайство. Людей не посадили, зато взялись за меня с командиром.
— У режиссера Николая Досталя — свой почерк, и в предыдущих картинах, особенно в «Облаке-рае», подкупает не только абсолютная достоверность происходящего, но и любовь к полутонам, к созданию атмосферы. Его фильмы — многослойны. Он любит ретростилистику, но избегает эффектных ходов. И это кино про войну, мне показалось, снято в продолжение неоднозначных и сверхэмоциональных картин фронтовиков Ростоцкого и Тодоровского.
— Заметьте, в последнее время и о чеченской войне снимается много фильмов… Но как? Приключенческие, развлекательные боевики. Проблема задевается по краю. Смотришь «Штрафбат» — кажется, так оно и было. Да что там было — есть. Только хуже. Армия, воюющая в Чечне, в десять раз хуже той, советской, армии, что сражалась с фашистом, и той, что воевала в Афганистане. Очевидны приметы профессиональной и моральной деградации.
В Афгане с нас спрашивали за невыполнение задачи, чтобы ни один солдат не попал в плен.
Как-то раз рисковал жизнью своей и офицеров ради одного солдата… Пересекли минное поле, но нашли его. За большие потери летели головы.
То, что увидел в Чечне, когда ни живые, ни мертвые никому не нужны, поразило больше всего. Наша армия — сплошной штрафбат, да что там армия — вся Россия. В августе 96-го, когда боевики вошли в Грозный, в бой бросали одно за другим подразделения: необученных, не знавших Грозного. Шли по центральным улицам мальчики — и гибли. Помню слова командующего войсками Северо-Кавказского округа Квашнина, сказанные мне за месяц до этого по дороге в грозненскую церковь. «Взглядовцы» подсказали идею импульса для застывших тогда, бесконечных переговоров. «Может, — говорю, — что-то нетрадиционное для общения предложить — допустим, футбольный матч сыграть?» Он отвечает: «Их так мало осталось, что у них 11 человек на команду не наберется».
Начальники от политики считали, что воевать не с кем. И тут Грозный. Страшные потери. Бригада — большая, 8 тысяч человек, а командовать вроде и некем, все разбросаны по Грозному. Тогда собирают рембат (они и оружия-то в руках не держали), батальон материального обеспечения (главным образом столовая), бросают в самое пекло. Что, не похоже на «Штрафбат»?
— В фильме командиры «жертвуют пешками — штрафниками» для комбинаций — тактических планов, хуже или лучше продуманных. Как это происходит сегодня?
— Что говорить о стратегических задачах? Вспомните 6-ю роту Псковской десантной дивизии. Около 90 человек уничтожили, послав в непогоду без связи, без поддержки авиации…
— Даже страшный девиз «Цель оправдывает средства» сегодня не работает?
— Когда начались военные действия, меня нашли два командира, которых Шаманов заставил штурмовать высоту. Боевики на горе, наши окопались внизу, несут нескончаемые потери. «Может, как-нибудь через журналистов расскажешь об этом идиотизме. Сидим на простреливаемом месте две недели. Как они еще нас не уничтожили?» Высота, никому не нужная, так и не была взята…
— Для меня самым любопытным в фильме было следить за взаимоотношениями командира и подчиненных, именуемых энкавэдэшным начальством штрафной мразью. Это трудный, путаный человеческий диалог, попытка услышать другого. Комбат не выдает командованию заведомо виновных в краже, даже изнасиловании. Скорее расправится с виновными сам или возьмет вину на себя. Зная про них все, ждет от отверженных самоотверженности.
— Он постепенно принимает их мораль, не предает «своих». Можно даже сказать, уголовную мораль предпочитает энкавэдэшной.
— Странных героев предложили нам полюбить: сдружившихся в момент гибели бравого антисемита с еврейским студентом; отъявленного мошенника и попа, вора в законе и ярого троцкиста… В финале вместе с создателями фильма и «Реквиемом» Шелыгина оплакиваем их. Значит, принимаем версию превращения этой оборванной, голодной, почти безоружной, сквернословящей братии в Воинство…
— Я на войне понял: если расскажешь правду буквально, подробно, как все происходило, ни за что не передашь напряжения, которое испытал. Искусство — другое дело, тут цепляйся к мелким неточностям, сколько вздумается. Только зачем? Пробило тебя? Значит, победа… победа «Штрафбата».
|
Вход
FAQ
Поиск
